[Всего голосов: 6    Средний: 4/5]

Семейное дело

  • Ниро Вульф, #72

    Семейное дело

    Глава 1

     Когда кто-нибудь нажимает кнопку у входной двери старого аристократического особняка, звонок слышен в четырех местах: в кухне, в кабинете, в цоколе, в комнате Фрица, и наверху, в моей комнате. А вот кто реагирует на звонок — зависит от конкретной ситуации. Если это ночь, стрелки часов показывают без десяти минут час и меня нет дома, то обычно на звонок не реагирует никто. Бывают, однако, случаи, когда посетитель настойчив, и трезвон продолжается в течение, скажем, пятнадцати минут. Тогда Фриц выползает из-под одеяла, поднимается на первый этаж, открывает дверь на два дюйма — сколько позволяет цепочка — и объявляет, что до утра нечего и надеяться. Но если я дома, то из-под одеяла выползаю я сам, открываю окно, смотрю вниз и действую по обстоятельствам.

     Звонок не часто тревожит нас в столь позднее время, но в эту ночь с понедельника на вторник, в конце октября, он зазвонил. Я был дома, но не в постели, а в кабинете — только что вернулся в родные пенаты, проводив Лили Роуэн до ее квартиры после театра и легкой закуски в баре «Фламинго». Я всегда, прежде чем подняться к себе, захожу в кабинет, чтобы узнать, не оставил ли Вулф на моем письменном столе какой-нибудь записки для меня. Этой ночью никаких посланий не было, и я как раз направлялся к сейфу, желая удостовериться, что он, как положено, заперт, когда у входа позвонили. Я вышел в коридор и через встроенную в дверь стеклянную панель одностороннего видения разглядел на ступеньках крыльца Пьера Дакоса.

     Он часто кормит меня — как, впрочем, и многих моих соотечественников — в одном из трех отдельных кабинетов, расположенных на верхнем этаже ресторана «Рустерман». Мне еще не приходилось видеть его где-нибудь в другом месте, тем более на нашем крыльце, да к тому же глубокой ночью. Отодвинув засов и распахнув дверь, я заметил:

     — Я не голоден, но тем не менее — добро пожаловать.

     — Мне нужно поговорить с мистером Вулфом, — заявил Пьер, переступая порог.

     — В столь поздний час? — удивился я, закрывая дверь. — Только если речь идет о жизни или смерти.

     — Именно так оно и есть.

     — Но даже в таком случае…

     Я внимательно оглядел Пьера, впервые видя его без формы официанта. Мне было известно, что ему пятьдесят два года, однако в просторном драповом пальто до колен и без шляпы он выглядел старше. Казалось, что его тело как-то усохло, лицо съежилось, прибавив множество морщин.

     — И чья же это жизнь или смерть? — спросил я.

     — Моя.

     — Вам придется рассказать поподробнее. Пойдемте, — проговорил я, поворачиваясь и направляясь в кабинет.

     Пьер послушно последовал за мной. Здесь я предложил ему снять пальто, но он отказался и поступил, на мой взгляд, благоразумно: в кабинете было уже довольно прохладно. Как всегда, на ночь, экономя топливо, я перевел рычажок термостата на четыре деления вниз. Пододвинув Пьеру одно из желтых кожаных кресел, я расположился за своим письменным столом и поинтересовался сутью дела.

     — Как вы справедливо сказали, — начал он, всплеснув руками, — речь и правда идет о жизни или смерти. Моей. Один человек хочет меня убить.

     — Это было бы прискорбно и совсем некстати. Хорошие официанты нынче редкость, кроме того, умирать вам еще рановато. Кто он и почему собирается вас убить?

     — Вы шутите, а смерть — не шутка.

     — Как бы не так. Это жизнь — не шутка… Кто хочет вас убить?

     — Расскажу мистеру Вулфу.

     — Он в постели, сладко спит. Принимает посетителей только по предварительной договоренности, но для вас, пожалуй, может сделать исключение. Приходите утром в одиннадцать часов. Или, если дело не терпит отлагательства, расскажите мне.

     — Я… — начал было он и внезапно замолчал, уставившись на меня.

     Пьер наблюдал меня с близкого расстояния, пожалуй, не менее пятидесяти раз и конечно же давно составил обо мне определенное представление, а потому его пристальный взгляд мог только означать, что он все еще пребывал в нерешительности. Наконец, через несколько секунд, преодолев первоначальные колебания, он все-таки собрался с духом и проговорил:

     — Мистер Гудвин, я знаю: мистер Вулф — величайший в мире детектив. Так утверждает Феликс… и не только он, и другие говорят то же самое. Конечно, и вы хороший детектив… всем известно… Но когда человек совершенно уверен, что его скоро убьют, если он… если… — Пьер сжал и разжал кулаки. — Я расскажу обо всем мистеру Вулфу.

     — Хорошо. Завтра утром в одиннадцать часов. В какое время вы обычно уходите на работу?

     — Завтра я не пойду, — ответил Пьер и взглянул на часы. — Всего десять часов. Если бы я мог… здесь на кушетке? Мне не нужно одеяла или еще каких-то удобств. Я ничего не трону и буду вести себя тихо.

     Итак, Пьер Дакос был действительно в опасности. Во всяком случае, он так полагал. Кушетка в углу вполне подходит для хорошего сна. Знаю по собственному опыту, ибо неоднократно спал на ней в чрезвычайных обстоятельствах. Рядом дверь ведет в оборудованную всем необходимым ванную комнату. Но о том, чтобы оставить кого-нибудь на всю ночь без присмотра в кабинете, где по всевозможным шкафам и ящикам, многие из которых не запираются, распихано около десяти тысяч папок с конфиденциальными сведениями, не могло быть и речи. Таким образом, в этих условиях существовали четыре возможных варианта действий: попытаться все же убедить Пьера открыться мне, затем подняться и разбудить Вулфа, предоставить Пьеру на ночь кровать или вышвырнуть его на улицу.

     Первый вариант потребовал бы не менее часа, а я чертовски устал и хотел спать. Второй представлялся явно нецелесообразным. А если бы я выставил Пьера за дверь и он, откинув копыта, не пришел бы утром в одиннадцать часов, то в следующий раз, когда Вулфу захотелось бы отобедать или поужинать в отдельном уютном кабинете ресторана «Рустерман», его бы обслуживал другой официант, что крайне нежелательно. И я, разумеется, тоже почувствовал бы себя не совсем ловко.

     Я внимательно оглядел Пьера Дакоса. Не обыскать ли его? А вдруг он по неизвестным мне причинам питает к Вулфу ненависть или его нанял один из тех многих людей, убежденных, что без Вулфа жить на свете будет легче? Такая возможность не исключалась, но к чему тогда прибегать к столь сложным трюкам? Например, куда проще и надежнее положить что-нибудь в соус или в другое блюдо во время посещения Вулфом ресторана «Рустерман». Кроме того, не только Пьер изучал меня с близкого расстояния, я в свою очередь тоже внимательно приглядывался к нему. И он не смахивал на хладнокровного и расчетливого убийцу.

     — Моя пижама будет вам велика, — заметил я.

     — Я не стану раздеваться, — покачал он головой. — Обычно я сплю без ничего.

     — Ладно. На кровати в Южной комнате достаточно одеял. Расположена она двумя пролетами выше на том же этаже, что и моя, над комнатой Вулфа. Когда вы позвонили, я уже поднимался к себе. Пойдемте. Покажу вам, где вы сможете переночевать, — добавил я, вставая.

     — Но, мистер Гудвин, мне не хотелось бы… Я мог бы — остаться здесь, — проговорил Пьер, тоже поднимаясь.

     — Не можете. Или вы ляжете наверху, или вам придется уйти.

     — Я не хочу уходить. В воскресенье вечером кто-то пытался меня сбить машиной. Намеренно. Я боюсь выходить на улицу.

     — Тогда следуйте за мной. Быть может, в самом деле утро вечера мудренее…

     Я направился к выходу, и Пьер послушно пошел за мной. Перед тем как закрыть дверь, я выключил освещение. Обычно я поднимаюсь по ступенькам довольно быстро, и мне пришлось ждать его на площадке лестницы, поскольку он не поспевал за мной. На третьем этаже я повернул налево, распахнул дверь Южной комнаты и включил свет. Проверять наличие постельного белья или необходимого ассортимента предметов туалета в ванной комнате не требовалось; я знал — все в идеальном порядке. Было нужно лишь включить отопление.

     — Мне очень жаль, мистер Гудвин, — сказал Пьер. — Очень, очень жаль.

     — Мне тоже, — заметил я. — Жаль, что вы оказались в столь неприятной переделке. Оставайтесь в помещении, пока я не приду — около девяти часов утра — и не сообщу о результатах разговора с мистером Вулфом. Если вы попытаетесь открыть дверь и выйти в коридор до восьми часов, в моей комнате зазвучит гонг, и я примчусь — в каждой руке по пистолету. Обыкновенные меры безопасности. Могу предложить вам что-нибудь выпить. Скажем, виски? Поможет вам это заснуть?

     Пьер отказался, еще раз высказав свое сожаление относительно причиненного беспокойства, и я вышел, притворив за собой дверь. В своей комнате я взглянул на часы. Семнадцать минут второго. Ничего не получится с положенными восьмью часами сна. Обычно, ложась так поздно, я ставлю радиобудильник на половину десятого, но в сложившейся ситуации это исключалось. Мне следовало подняться, привести себя в порядок и доложить о нашем госте Вулфу до того, как он отправится наверх, в оранжерею, в девять утра. Конечно, я высчитал, сколько времени пробыл в своей комнате, прежде чем это случилось. Шесть или семь минут.

     Не люблю спешить, готовясь ко сну. Поэтому я, не торопясь, достал из шкафа пижаму, включил охранную сигнализацию, выложил на ночной столик содержимое карманов, откинул постельное покрывало, переключил телефон и перевел еще два других рычажка, повесил пиджак и галстук на место, снял ботинки с носками и как раз расстегивал поясной ремень, когда произошло землетрясение, и весь дом заходил ходуном. Покачнулся и пол под моими ногами. Я долго пытался определить, что напоминал слышанный мною звук, но безуспешно. Он не походил ни на небесный гром, ни на ружейный выстрел, ни на какой другой знакомый мне звук. Это не был ни глухой удар, ни резкий хлопок, ни отдаленный гул, а просто что-то очень громкое. И не удивительно. Ведь меня отделяли от источника стены и двери.

     Я выскочил в коридор и включил свет. Дверь Южной комнаты была закрыта. Подбежав к ней, я повернул ручку. Дверь оказалась запертой изнутри. Я кинулся вниз по лестнице. Убедившись, что дверь в спальню Вулфа не повреждена, я постучал тремя условными ударами и услышал голос Вулфа:

     — Арчи?

     Открыв дверь и вбежав, я включил освещение. Не знаю почему, но в желтой пижаме Вулф выглядит более объемным, чем в обычном костюме. Не толще, а именно объемистее. Откинув желтое одеяло с электрическим подогревом и черное покрывало, он сидел в постели.

     — В чем дело? — спросил Вулф.

     — Не знаю, — ответил я, надеясь, что мой голос не дрожит от радости застать его живым. — Поместил человека в Южную комнату. Дверь заперта на засов изнутри. Пойду проверю.

     Из трех окон на южной стене среднее всегда закрыто и занавешено гардинами, два крайних остаются на ночь приоткрытыми примерно на пять дюймов. Раздвинув гардины, я распахнул среднее окно и выбрался наружу. Пожарная лестница была шире окна всего на один фут. Я пытался потом вспомнить, ощущали ли мои голые пятки холод железных ступенек, пока я карабкался по лестнице, но так и не вспомнил. Уверен, что не ощущали, особенно когда, поднявшись, я увидел, что стекла в окнах Южной комнаты почти все вылетели. Просунув руку между зазубренными остатками стекол, я отодвинул задвижку, распахнул сохранившиеся створки рамы и заглянул в комнату.

     Пьер лежал на спине головой к окну, ногами к двери справа. Смахнув осколки с подоконника, я пролез в комнату и приблизился к нему. Лица у него не было. Мне еще не доводилось видеть что-либо подобное. Будто кто-то с силой размазал по физиономии несчастного кусок сочного пирога и затем обильно полил месиво красным сиропом. Вне всякого сомнения, он был мертв. И я как раз присел на корточки, чтобы окончательно удостовериться, когда услышал три гулких удара в дверь. Отворив, я увидел Вулфа. Одну из своих тростей он держит внизу, в коридоре, у вешалки, четыре же других — на специальной подставке в своей спальне. Сейчас он крепко сжимал в руке самую здоровую из них — с набалдашником с мой кулак, — сделанную, по его словам, из черногорской яблони.

     — Вам эта палка не понадобится, — заметил я, пропуская его в комнату.

     Вулф переступил порог и огляделся.

     — Пьер Дакос, из ресторана «Рустерман», — пояснил я. — Пришел вскоре после моего возвращения домой и заявил, что кто-то собирается его убить и ему нужно обо всем рассказать вам. Я сказал ему, что если дело неотложное, то он может открыться мне или же прийти снова в одиннадцать часов утра и исповедаться вам. Как он утверждал, кто-то пытался сбить его автомашиной, и…

     — Меня не интересуют такие подробности.

     — А их вовсе и нет. Пьер Дакос хотел подождать до утра на кушетке в кабинете, но, конечно, об этом не могло быть и речи; я привел его наверх, приказал никуда из комнаты не выходить и отправился к себе. Через несколько минут я услышал грохот, и тут же весь дом затрясся. Я пошел справиться, но Дакос запер дверь изнутри, и…

     — Он мертв?

     — Да. Оконные стекла вылетели наружу, следовательно, бомба взорвалась внутри. Прежде чем звать на помощь, я немного осмотрюсь. Если вы…

     Я замолчал, так как Вулф подошел к Пьеру и, наклонившись, внимательно вгляделся. Затем, выпрямившись, окинул взглядом комнату. Он увидел: дверцу шкафа, которая, с силой ударившись о стену, разлетелась на куски, упавшие с потолка и валявшиеся на полу куски штукатурки, опрокинутый, стол и разбитую настольную лампу, отброшенное к кровати кресло и многое другое.

     — Полагаю, ты не мог поступить иначе, — сказал он, посмотрев на меня.

     — Ты был вынужден.

     С тех пор мы неоднократно спорили по поводу истинного смысла данной реплики, но в ту минуту я лишь ответил:

     — Разумеется. Я хочу только…

     — Я знаю, что у тебя на уме, однако сперва надень ботинки. Я же запрусь в своей спальне и останусь там, пока полиция не уйдет, — я не желаю ни с кем из них говорить. Передай Фрицу: когда он понесет мне завтрак, пусть убедится, что поблизости никого нет. Когда придет Теодор, скажи ему, чтобы сегодня меня в оранжерее не ждал. Есть что-нибудь еще, что ты должен мне непременно сообщить?

     — Нет.

     Вулф удалился, все еще держа трость из черногорской яблони за тонкий конец. Я не слышал шума лифта — аначит, Вулф пошел вниз по лестнице пешком, босой. Редкостный случай. Просто невероятно!

     В действительности Вулф не знал, что я собирался делать, не знал, что я намеревался спуститься в цоколь к Фрицу. Но сначала я зашел к себе, надел носки, ботинки и пиджак, затем прошел в кабинет и установил термостат отопления на 20 градусов по Цельсию и только потом спустился к Фрицу, громко постучал и назвал себя. Обычно Фриц спит довольно крепко, но через полминуты дверь отворилась. Подол ночной рубашки Фрица развевался на сквозняке — Фриц оставляет на ночь окно открытым. Наш с ним спор на тему: «пижама или ночная рубашка» — все еще не окончен.

     — Жаль прерывать твой сон, — сказал я, — но случилась маленькая неприятность. К нам пришел один человек, и я поместил его в Южную комнату. Бомба, которую он принес с собой, взорвалась и уложила его наповал. Все разрушения ограничены Южной комнатой. Мистер Вулф поднялся взглянуть и теперь забаррикадировался у себя в спальне. Тебе, пожалуй, не придется больше дрыхнуть: в доме скоро соберется целая армия и начнется кутерьма. Когда понесешь ему завтрак…

     — Всего пять минут, — произнес Фриц. — Ты будешь в кабинете?

     — Нет. Наверху. В одной комнате. Когда понесешь ему завтрак, убедись, что поблизости никого нет.

     — Четыре минуты. Я нужен тебе наверху?

     — Нет. Внизу. Ты будешь впускать пришельцев, другой помощи от тебя не требуется. Никакой спешки; прежде чем звонить в полицию, мне нужно сперва кое-что сделать.

     — Кого конкретно я должен впустить?

     — Всех вместе и каждого поодиночке.

     — Черт побери!

     — Не возражаю.

     Я повернулся и направился к лестнице. Поднимаясь, я решил не заходить в кабинет за резиновыми перчатками. Не хотелось терять время.

     Дакос по-прежнему лежал на полу, и нужно было выяснить, отчего он внезапно очутился в таком положении. Не претендуя на роль эксперта, я уже кое о чем догадывался, и у меня уже появилась некоторая идея. Там и сям среди штукатурки на полу я обнаружил мелкие кусочки какого-то предмета, явно упавшие не с потолка, которые я не мог классифицировать. Наиболее крупный из них был размером в половину ногтя моего большого пальца. Но я также нашел четыре кусочка алюминия. Самый большой — четверть дюйма в ширину и почти полдюйма в длину. На одном были заметны темно-зеленые печатные буквы «едр», на двух других — буквы «до» и «ду». На четвертом ничего не было. Я оставил их, где они лежали. Вся загвоздка с удалением улик с места преступления состоит в том, что, когда возникает надобность их предъявить, необходимо объяснять, откуда они у вас.

     Занимавший меня второй вопрос, который и побудил, собственно говоря, подумать о резиновых перчатках, сводился к следующему: не содержат ли карманы Пьера каких-либо записей или других сведений, способных пролить свет на причины случившегося? Встав на колени рядом с трупом, я тщательно его обыскал. Карманы пальто, которое он так и не успел снять, были пусты. В брюках и в пиджаке — набор обычных предметов: сигареты, спички, несколько долларов мелочью, связка ключей, носовой платок, перочинный нож, бумажник с водительскими правами, кредитной карточкой и банкнотами на сумму восемьдесят четыре доллара; но абсолютно ничего, что могло бы послужить хоть какой-то зацепкой. Конечно, существовали и другие возможности: он мог спрятать что-то в ботинках или прилепить пластырем к голому телу; однако на такие поиски потребовалось бы слишком много времени, а я и так уже чересчур затянул дело.

     Спустившись в кабинет, где уже находился Фриц, полностью одетый, я сел за свой письменный стол, подтянул к себе телефонный аппарат и набрал номер, который знал наизусть.

  • Комментарии




    Поделитесь ссылкой